Томми очнулся с тяжелой головой и холодным металлом на шее. Цепь гулко звякнула, когда он попытался пошевелиться. Подвал пах сыростью и старой штукатуркой. Последнее, что он помнил — разбитую бутылку, смех, затем резкую боль в затылке.
Его похититель оказался не бандитом, а тихим отцом семейства из соседнего квартала. Мужчина в чистой рубашке и очках спокойно объяснил, что не потерпит хулиганства рядом со своим домом. Что намерен "исправить ситуацию".
Первые дни Томми только и делал, что ломал всё вокруг и матерился. Пытался вырвать цепь из стены. Его кормили с ложечки, потому что руки были скованы. Потом появились другие — жена похитителя, две дочки-подростка. Они не кричали. Просто сидели рядом, когда он бушевал. Говорили о простых вещах: о том, как испекли пирог, о книге, которую читают вслух.
Сила постепенно перестала быть ответом. Её просто не на что было тратить. Однажды младшая дочь принесла ему карандаш и бумагу — "может, нарисуешь что-нибудь, а то скучно". Он швырнул всё в угол. Но потом, когда все ушли, подполз и разгладил смятый лист.
Теперь он ест за общим столом. Цепь сняли, но дверь подвала запирают на ночь. Иногда он ловит себя на том, что смеётся над шуткой старшей дочери. Или что ждёт, когда жена достанет из печи тот самый пирог с яблоками. Мир будто перевернулся. Или просто встал с той ноги, с которой должен был всегда стоять. Томми и сам уже не понимает — играет ли он роль исправившегося или что-то внутри и правда сломалось. Или, может, наоборот — починилось.
